Переворот - до и после

Это я начал писать 3 года назад, к двадцатилетию предсмертной судороги моего государства, которую многие сразу же стали весело называть словом "путч", наименее подходящим к произошедшему тогда в Москве. Начал, да не продолжил. Может, продолжу новым подходом.
А начинал вот как пышно:

Ровно 20 лет назад, в три августовских дня в Москве произошли события, которых одним из неисчислимых последствий стало то приватное обстоятельство, что вспоминаю я о них в Бремене. Михаил Сергеевич, дай Бог ему здоровья еще на 20 лет, вчера сказал интервьюеру на РТ по поводу тех дней - "Всей правды о них не знает никто".

Бетонная пыль, защитники демократии, рыба...

Память сортирует события по собственному произволу.

Конечно, если взяться за раскопки мемориальных пластов всерьез, тогда проявится едва ли не каждый час событий, которые я наблюдал все три дня в центре Москвы в паре с Александром Сабовым по заданию кризисного штаба "Литгазеты". Штаб состоял из замов главного редактора, который (тогда им был Федор Бурлацкий) крайне в этот раз неудачно отдыхал близ начальства, в Форосе, рукой подать до дачи Горбачева. Оторванный от Старой площади, он теперь понятия не имел о том, что происходит в Москве, и еще менее об актуальной линии в отношении плененного М.С. Единственное, что главред либеральнейшей из советских газет смог указать одному из замов по телефону - "Вы там следите за обстановкой давайте, и вы смотрите там у меня, грамотно подсуетитесь под клиента!"

На этом "подсуетитесь" редакция и раскололась. Бурлацкого без того не любили, а уважения как к главному редактору к нему, бывшему политобозревателю и действующему рупору ЦК КПСС, не было у журналистов изначально. Но уж сказал, так сказал. С этого момента те литгазетовцы, кто был против ГКЧП и против Горбачева, начали говорить тем, кто был против ГКЧП, но за сохранение страны и власти ее первого, только что свободно избранного президента - "Что, ребята, под клиента суетимся?". И только позже выяснилось, что многоумный Бурлацкий имел в виду не слабеющего М.С., но Ельцина, наиболее вероятного его преемника в Кремле.

Однако - назад, к мелочам, первым делом всплывающим в памяти всякий раз, как слышишь "август девяносто первого", "путч", "ГКЧП"...

Около 8 утра в понедельник, 19 августа, после выходных на даче в Переделкино возвращаюсь с семьей в Москву. На Минском шоссе задолго до МКАД  в дивный утренний воздух  подмешалась как бы городская гарь, будто едешь за автобусом, которого при нет. После Кольцевой гарь сгустилась в сизую дымку, при этом пахло уже не только соляркой, но дробленым бетоном - как когда стенку сверлишь. Причину увидели на Можайском шоссе - это шли колонной в сторону центра танки. Какие-то останавливались, набирая за собой сжимающуюся зеленую цепь, затем дергались, с облаком выхлопа трогались дальше, цепь растягивалась и распадалась на отдельные машины. Колонна тянулась дальше по Кутузовскому, сколько глаз хватал, но я свернул на Рублевское, завезти семью домой. Здесь никаких танков не было.

Через полчаса, оставив семью дома, я вернулся на Кутузовский, по которому шло обычное движение. Танки тем временем втянулись в центр, оставив по себе на асфальте широкие белесые полосы поперечной штриховки, а воздухе - бетонную пыль.  За Садовым кольцом появились одиночные бронемашины по обочинам, за Бульварным они стояли гуще,  у Кремля и на Манежной площади выстроены были кривыми рядами, рассыпаны группами.
Отлично помню ощущение - ни малейшей угрозы. Танки, бронемашины, ну и что? Ясное дело, учениями столько военной техники в городе не объяснишь, что-то происходит неясное, но это ведь свои, советские танки, свои солдатики сидят на броне, смеются, москвичи прохожие кучкуются возле, лимонадом-печеньем-сигаретами угощают мальчишек. Какая от этого может быть угроза?

Происходящее ни в один из моментов этого длинного дня, да и двух последующих тоже,  не связывалось с понятием военного переворота. Военные на улицах были, боевые машины были, а переворота не было. Что-то происходило, что именно - никто не понимал, но военные в происходящем были даже не демонстрацией чьей-то силы, а невнятной и бестолковой декорацией к спектаклю, который все никак не начинался, да и начаться, как потом оказалось,  не мог - по причине отсутствия режиссера, актеров и собственно пьесы на тему "военные берут на себя ответственность за государство".

И уж совсем смехотворны были возникающие там и здесь "баррикады" - кучки уличного хлама, вокруг которых слонялись столь же случайного и ненадежного вида группки людей, которых через несколько месяцев новая власть возвела в звание защитников демократии. Многие со всей очевидностью были зеваками, коих всегда в центре Москвы полно. Сейчас же, после телефонных оповещений приятелей и родственников, станции метро извергали зевак потоками, как перед футболом. Где-то уже работала стихия уличных собраний, когда те, кто прибыл к месту зрелища раньше, объясняют тем, кто только подошел, что же, собственно, происходит, и куда девался Горбачев, и почему по телику сплошное "Лебединое озеро". Кто-то объясняет громче и жарче других, кто-то возражает, кто-то матерится, а кто-то, извившись сквозь жидкую еще толпу, взбирается на подножное возвышение и начинает речь. Толпа густеет. Митинг готов.

(Постараюсь продолжить позже. Ведь видел много такого, о чем в последующие 20 лет у других не читал. А в чем-то таком и участвовал.)

Снова август

Недолюбливаю этот месяц. В нем происходили или готовились крупнейшие потери моей жизни.

В августе 1971-го умирала в Ташкенте после безуспешной операции мама. Я приехал в последний день августа, увидел ее в больнице, услышал от нее - все будет хорошо, сыночка. Скончалась второго сентября.

В августе 1996-го в Москве мы оформляли документы на выезд, раздавали и паковали вещи, объясняя всем, что едем пожить года на два, на три. В последний день августа с перрона Белорусского вокзала поднялись с женой и сыном в вагон. Второго сентября сошли с него в Германии, не веря сами, что навсегда.

Мамина смерть была громадным несчастьем, а в Германию мы отправились, ясное дело, за счастьем, и все же ставлю эти августовские события рядом. Один психолог заметил, что эмиграция по силе и характеру душевного воздействия почти всегда сродни смерти близкого человека. Со мной так и было.

Если не о персональных трагедиях говорить, а о событиях более сокрушительных, то здесь на первом месте август 1991-го. Не для одного меня, конечно. Для каждого из двух с половиной сот миллионов граждан СССР, заставших его распад. Как бы кто сейчас ни относился к этой катастрофе.

Для четырех империй в августе 1914-го началась катастрофа 1-й Мировой. Германия шагнула в национальную катастрофу в августе 1934-го, объявив своим вождем харизматического безумца и антисемита. В августе 1939-го вермахт двинулся в Польшу, началась катастрофа 2-й Мировой. В августе 1945-го американцы сбросили на Японию атомные бомбы, положив тем самым начало 3-й Мировой войне - ползучей, многоликой и многостранной, для кого-то холодной, для кого-то дотла сжигающей, катастрофической то для стран, то для режимов, то для религий, то для банков и даже отдельно взятых торговых центров, а для всех нас вместе - давно уже рутинной и повседневной.

И хоть происходили в августах, разумеется, у всех (и у меня), по всей земле и во все времена, также всякие приятнейшие из возможных события, но нет, решительно не люблю этот месяц.